Понедельник,
24 июня 2019 года
№6 (4675)
Заполярный Вестник
Бесконечная красота Поморья Далее
Экстрим по душе Далее
«Легендарный» матч Далее
В четвертом поколении Далее
Лента новостей
19:05 Стратегию развития самого северного вуза представили в Норильске
15:10 Три норильские НКО получили президентские гранты
15:10 На рудниках Заполярного филиала завершается обновление вагонного парка
15:05 Рудники «Норникеля» переходят на эффективные электровозы компании Ferrit
10:50 В Норильске готовятся ко Всероссийской переписи – 2020
Все новости
Гранатовый остров (часть 3)
ПРИРОДА И МЫ
5 августа 2011 года, 14:05
Текст: Владимир ЭЙСНЕР
Если вы не пропустили две первые публикации, то можно быть уверенным, что прочитаете и эту часть повести Владимира ЭЙСНЕРА, нашего земляка, живущего сейчас в Германии, но помнящего о своей малой родине. Да и как забыть Крайний Север с его трудностями, красотами, школой жизни?! Свой северный опыт Владимир воплощает в сюжеты художественных произведений и другие добрые дела. О них, к слову, мы еще расскажем. А сейчас закругляемся, дабы вы могли насладиться чтением повести о знакомом и незнакомом Севере.
Продолжение. Начало в №133 и №138.


Каждый зверь на особицу

Так и пошло. Медведей я или угощал порцией мелкой дроби, или отпугивал факелом – насаженным на длинную палку и обмакнутым в солярку рулоном бересты. И очень радовался одной важной особенности белого медведя: раненый, он всегда убегает. Бурый медведь агрессивнее и на “шутку” с дробью ответил бы иначе.
Потом я посчитал патроны и ужаснулся: их почти не осталось. Зря повыпулял, лишь оленя убил и нескольких нерп. Медведи же были как на подбор – мелочевка “позапрошлого года выпуска”. Двухгодовалые пестуны.
Мама медведица водит – “пестует” – медвежат два года. А потом ей приходит пора спариваться, и она ищет самца. Большой же медведь непременно убьет или покалечит конкурентов, поэтому медведица прогоняет своих уже вполне взрослых медвежат. Учитесь жить сами! Но пестуны еще не умеют толком охотиться. Летом они бродят вдоль берега моря, подбирая выброшенных штормом медуз, моллюсков и морскую капусту. Когда повезет, на труп моржа, белухи или нерпы наткнутся. И уж тогда – пир горой!
Эти “подростки” забредают на территории полярных станций, военных баз и охотничьих зимовий, сразу все обнюхивают, осматривают и учиняют ревизию в мусорной куче. Один такой тощий и вечно голодный пестун с неделю ошивался на моей помойке. Сначала он убегал от крика. Потом обнаглел, и стоило ему увидеть меня с ведром в руке, как он прибегал и тут же набрасывался на выброшенные обрезки мяса, кости и жилы.
А затем стал подбегать ближе и шипеть на меня (медведи шипят как гуси, только громче). Кончилось тем, что он в нетерпении ударом лапы выбил у меня из рук ведро. Я разозлился и стрельнул в него дробью. Смотрю – ноги волочит. Оказалось, по ошибке выстрелил картечью и перебил ему позвоночник.
Зверя я добил и отведал медвежатины. Не фонтан... Есть можно, но рыбный дух отшибает аппетит. Варишь мясо, а получается уха с густым неприятным запахом ворвани.
Разделывая медведя, невольно обращаешь внимание: он не белый, а черный! Шерсть на спине и брюхе не очень длинная и не очень густая, остевые и направляющие волосы довольно толстые и грубые, раздвинешь волосы – мелкая, жесткая, очень плотная подпушь, а кожа матово-черная, как базальт. Длинные и волнистые волосы только на лапах.
Потом я прочитал в специальной литературе, что желтый цвет полярного медведя (Ursus maritimus) обусловлен питанием. Основу его меню составляют тюлени. Желтоватый пигмент из тюленьего жира проникает в волосы, окрашивая их в светло-соломенный цвет.
Мне приходилось видеть медведей сразу после полярной ночи, тогда они вообще грязно-желтого цвета. Потом на ярком арктическом солнце волосы выгорают, но даже долго провисевшие на солнце медвежьи шкуры никогда не становятся снежно-белыми, а всегда сохраняют теплый желтоватый оттенок.
И самое удивительное в этом животном – его волосы. Они пустотелые. Внутри каждой волосинки проходит тончайший, наполненный воздухом канал. Такие волосы – не только отличный изолятор, они, как волоконная оптика, проводят свет к черной медвежьей шкуре. Полярный медведь “греется” под лучами луны и звезд!
Любое животное излучает тепло. Белый медведь – нет! На инфракрасных снимках белых мишек не видно. Они просто не “проявляются”. Лишь на приборах с большим разрешением можно различить непокрытую шерстью “пипку” носа и облачко от дыхания.
Считается, что полярные и бурые медведи имели общих предков. Разделились эти две ветви около ста пятидесяти тысяч лет назад, но при скрещивании рождают вполне жизнеспособное потомство. И вот подумалось мне: по теории эволюции сначала должен был появиться один медведь с пустотелыми волосами и потом передать эти свойства потомкам. Но что послужило толчком к этому? Как они появились, эти волосы? Все сразу или по одному? А черная, вбирающая в себя малейшее тепло шкура? А способность нырять и подолгу быть в ледяной воде? А способность переносить морозы до минус восьмидесяти? А способность месяцами голодать без вреда для здоровья? А плоть медвежья? Любое мясо тонет в воде. Медвежье – нет. Полярный медведь – легкий. Иногда моряки видят этих зверей плывущими в море за десятки километров от берега.
Слишком много вопросов, и я не знаю, можно ли на них ответить с точки зрения теории эволюции. По мне – полярного медведя сотворил Создатель всего сущего. Сотворил сразу со всеми присущими ему особенностями, необходимыми для выживания в высоких широтах, и не забыл наделить его защитой от ультрафиолета: человек на снегу в Арктике даже при пасмурном небе моментально обжигает себе слизистую глаз и заболевает снежной слепотой. Жители Арктики ранее закрывали глаза дощечками с узкими прорезями, ныне они носят темные очки. Медведям такие очки ни к чему.
На берегу я обнаружил несколько вбитых штормами в песок бочек с соляровым маслом. Это отличное топливо. Я очень обрадовался, стал переливать солярку в ведра и наполнять две бочки в пристройке. Случайно обнаружилось, что, попадая в глаза, солярка сильно жжет. Откуда взялось на острове соляровое масло, я расскажу потом.
Чтобы сэкономить патроны, я стал плескать медведям в морду соляркой. К этому времени припай оторвало, лед из бухты вынесло и чуть ли не каждый день шелоник (западный ветер) пригонял к берегу льдины с медвежьим “десантом” на них.
Я вырезал люк в крыше пристройки и сколотил лестницу. Завидев медведя, я набирал с полведра солярки, вылезал на крышу и приманивал-подразнивал медведя куском нерпятины. Как только он, осмелев, подходил ближе, я выплескивал ему в морду солярку. Средство действует безотказно: медведь сразу же убегает, трясет головой и подолгу трет морду о тундровый мох или же бросается в воду промыть глаза.
Просушив избу, я принялся за ремонт путиков – охотничьих троп, вдоль которых стоят капканы на песца. Возвращался донельзя усталый: тундра летом – болото. Нога уходит в мох, как в батут, почти не встречая сопротивления, через несколько часов устаешь так, будто сто километров прошагал. Быстренько чем-нибудь перекусив, я закрывал избу на засов и ложился спать. Спал так крепко, что однажды не услышал шума вертолета под окном. Знакомые пилоты сбросили мне резиновую лодку и полмешка муки и улетели, решив, что хозяина нет дома.
Как-то, в мое отсутствие, медведь разломал деревянную бочку с привадой, нарубленной на куски нерпятиной, и все сожрал. Остаться на зиму без привады – значит остаться без добычи и без заработка. Я вставил маленькую бочку в большую, сложил приваду в маленькую и обе бочки тщательно закатал: двойную не разломают. Но разломали и двойную. Ладушки! Я вскрыл топором двухсотлитровую бочку из-под солярки, а недорубленную крышку отогнул, как у консервной банки. Сложил приваду в бочку, вдавил крышку на место и загнул края кувалдой. Ну-ка, теперь попробуйте!
Несколько дней над островом стоял туман. Однажды, будучи далеко от избы на ремонте путиков по маленьким островкам, я заблудился в тумане, три дня не мог выйти к избе, сильно устал, промок и перенервничал и с тех пор в “туманы, мои растуманы” предпочитал сидеть дома.
Подул хиус – злой северный ветер. Туман разошелся, и я увидел пестуна у бочки с привадой. Бочку он сбросил на берег моря и катал ее по песку туда-сюда, пробуя зубами и когтями открыть крышку и раздобыть вкуснятину. Ну-ну. Пробуй, миша, пробуй!
Я пил чай и смотрел в окно, как в телевизор. Вскоре это кино надоело, и я занялся домашними делами. Но мишка еще и сутки спустя все так же катал бочку по песку, правда уже с перекурами. Затем пришел медведь постарше и пестуна прогнал. И с тем же азартом стал катать и царапать бочку. С тем же успехом. Потом пришел медведь покрупнее и прогнал второго. И стал катать бочку.
Так и пошло. Сколько медведей сменилось на вахте у бочки, не помню: я перекрывал крышу на пристройке и время от времени лишь поругивал для порядку очередного “каталу” или швырял в него обломком гнилой доски. Но где-то через неделю пришел умный медведь.
Стояла прекрасная солнечная погода. И было тепло: плюс двенадцать. Аж комары зазвенели. Бочка ощутимо нагрелась на солнце, и нерпичий жир внутри нее стал плавиться. Медведь выкатил ее на камни разрезом книзу. Жир стал вытекать сквозь щели, и медведь слизывал его с камней! Я стал кричать и швырять в него камнями. Но этот экземпляр оказался не робкого десятка. Он сразу же прыгнул навстречу, остановился метрах в шести-семи от меня и зашипел: я, мол, сильнее, и все тут мое! Вот с-собака! Ну погоди же! Я укрепил факел на длинном шесте. Подождал, пока он хорошенько разгорится, и сунул горящую бересту прямо нахалу в морду. Медведь убежал, а я тут же закопал бочку на две трети в песок.
Вот еще свидетельство медвежьей сообразительности. На второй год моего пребывания на острове я уже вполне обжился, сдал за первый год шестьдесят шкурок песца и одну волчью – и начальство не то чтоб зауважало, но все же заказало “родной” борт. На этом вертолете нас, троих самых северных и, следовательно, самых “дорогих” охотников, забросили по точкам в середине июля, после весенней путины. Мне разрешили взять 400 килограммов груза. Половина из них приходилась на бочку с бензином для лодочного мотора и паяльной лампы. Остальное – мука, чай, сахар и прочая мелочь.
Продукты я перетащил в пристройку и однажды, уходя по делам, забыл закрыть дверь на крючок. Вернувшись, я с огорчением увидел открытую дверь и услышал шум в пристройке. Решив, что это песцы хулиганят, я прихватил палку с улицы и шагнул за порог.
Небольшой пестун, весь обсыпанный мукой и сахаром, ринулся мне навстречу, целясь в дверной проем. Пытаясь отскочить в сторону, я поскользнулся и упал. Желтое брюхо медведя мелькнуло надо мной. Меня долго била нервная дрожь: испугался и разозлился. Что стоило медведю разорвать человеку горло или ударом лапы разбить ему голову?
Мешки с сахаром и мукой были распороты, а содержимое частично съедено, частично рассыпано и втоптано в опилки на полу. Но больше всего пострадала сгущенка. Лишь две банки из сорока я нашел закатившимися в угол. Как я потом установил, мишка открывал сгущенку вовсе не зубами. Очевидно, он при первых попытках порезался и придумал другой способ. Банки он давил на чурбане для колки дров, а содержимое слизывал. Расплющенные пятаки банок я выбросил на помойку. Лишь на некоторых виднелись следы зубов.
Или такой случай. Старые охотники посоветовали мне раскладывать приваду и по закрытым летом капканам. Особенно вдоль берега и у песцовых норилищ. Молодые песцы привыкают к виду и запаху железа и потом, в сезон, легко попадают в уже настороженные капканы.
Однажды я убил нерпу. Быстренько снял шкуру, вырезал печенку и побежал домой готовить жаркое. Свежая нерпичья печень – вкуснятина и вовсе не пахнет ворванью. Тушу я оставил на берегу, чтобы потом разрубить на куски и раскидать по капканам. Отлично позавтракав, я взял ведро и топор и отправился к месту добычи. И тут мимо меня, чуть ли не у самых ног, пробежал песец-щенок в своей первой серенькой шубке. Бежит и оглядывается испуганно. Меня и не заметил! Я удивился: что такое? Летом волки возле избы не появлялись, а медведей песцы не боятся.
И только подойдя к нерпе вплотную, понял, в чем дело. Мою законную добычу пожирал небольшой медведь. Не пестун, постарше. Мишка прибыл морем: со шкуры еще стекала вода. Очевидно, он и шуганул песца, первым обнаружившего свежину. Я заорал на медведя. Но тот и ухом не повел. Даже оглянуться не удосужился. Тогда я влепил ему в мягкое место заряд мелкой дроби. Это помогло: бросился в море, отплыл чуток, вылез на льдину, стал нюхать ветер с моей стороны и весьма пристально меня рассматривать. Я же продолжал грозить кулаком и во всю силу легких пользоваться специальной лексикой, утверждая, что воровать нехорошо.
Но мишка или плохо понимал по-русски, или шумящее существо не внушало ему уважения. Неожиданно он бросился в море и поплыл прямо на меня. Как только его лапы коснулись гравия, я выстрелил ему в морду. Красные точки проявились на горбатом мишкином носу, глаза, к счастью, не пострадали.
Медведь стремглав повернул назад, отплыл подальше, вылез на большой торос и стал прохаживаться по нему взад и вперед, тряся башкой и громким рыком выражая свое возмущение.
Я нарубил полное ведро нерпятины и пошел вдоль берега раскладывать приваду по капканам. Медведя я из виду не выпускал. И что же? Как только я отошел с полкилометра, медведь опять бросился в воду и поплыл к нерпичьей туше. Я зарядил ружье пулей и побежал. Но мишка успел раньше. Схватил остатки туши в зубы, отплыл на свой торос, в сотне метров от берега, и принялся не спеша пожирать мою собственность, морда бессовестная!
Что мне оставалось делать? Я лишь рассмеялся. Что живо, то и хитро. А потом и подивился медвежьему уму: он отпустил врага подальше, высчитал, что я не успею ему помешать, и претворил свой план в действие. Вот и говори после этого, что у животных нет ума, а лишь инстинкты.
Лишь однажды медведь побежал прямо на меня и не остановился на выстрел из ракетницы, хотя горящий комок заряда закрутился в снегу рядом с ним. Я припал на колено и с расстояния в десять метров выстрелил ему в голову. И промахнулся. Свинцовый кончик тяжелой пули оставил синюю черту меж коротких ушей. Медведь стал тормозить, вытянув вперед лапы и припав на зад. Вторая пуля попала ему в горло.
Когда успокоилось дыхание, я медленно подошел. Это был небольшой, чуть крупнее пестуна, самец. Наверное, трехгодовалый. И очень худой: кожа и кости. Желтые глаза его уже остыли, но крупные квадратные лапы все еще бежали, черные когти, длиной с мой палец, все еще скребли лед.
А меня скребла совесть. Зря убил. Струсил. Мишка уже понял свою оплошность и стал отворачивать. В нападении не зверь был виноват – человек. Я только что добыл нерпу, освежевал ее, снял шкуру, сложил ее конвертиком и спрятал в рюкзак, а печень, самую вкуснятину, понес домой на палочке, не хотелось рюкзак пачкать. Этот запах и учуял голодный мишка, а голод сильнее осторожности.
 
Продолжение следует
0

Читайте также в этом номере:

Наградить самых достойных! (Денис КОЖЕВНИКОВ)
Возвращение облика (Валентина ВАЧАЕВА)
“Мальчишки Севера” – дембеля! (Александр СЕМЧЕНКОВ)
С тундрой на “ты” (Николай ЩИПКО)
Горсправка
Поиск
Таймырский телеграф
Норильск